И. А. Гончаров Переписка.

М. М. Стасюлевичу

< 30 мая 1868 г. > Берлин, четверг, Britisch hotel, 

Милый, добрый, несравненный Михаиле Матвеевич, протягиваю Вам обе руки издали и кричу  благодарю, благодарю, хотя в то же время потихоньку думаю: да не смеется ли он надо мною  как будто все сговорились жечь меня крапивой беспощадного смеха! Но потом успокоиваюсь  Вы не посмеетесь над тем, что бог мне дал  это бы значило бить меня по самому больному или (как в Федоре Иоанновиче сказано) смертельному месту. Райский  это моя подложечка. И я успокоиваюсь.

Я докатился, как будто не выходя из своей комнаты  благодаря прежде всего Вам, потом В. В. Кистеру (которому пишу сегодня же), благодаря всей этой, внезапно, как теплые волны, окружившей меня ласке, доброте, вниманию добрых людей. И я сам становлюсь добрее, лучше.  Причина этого улучшения, кроме того, лежит и в надежде на довершение моего труда, в этом вся тайна!  Даже прусские кондукторы и те показались мне добрее обыкновенного: мое желтое, бессонное усталое лицо было, должно быть, красноречиво  едва я сказал, что мне нездоровится и нужен покой, нет ли, мол, местечка в пустом вагоне  он довольно апатично вывел свиту или лакеев герцога Осецка из купе, а меня пустил туда  и всего-то за два талера. И я хотя едва подремал, но был покоен до самого Берлина и что, Вы думаете, делал? А то, что Ваш подарок, книжечка, уже вся исписана заметками на памятьи что еще после того, что я Вам говорил, прибавилось  я и сказать не могу, дух замирает. Задача становится все глубже, значение ее растет  и мне делается страшно самому  дай боже сил выполнить, и я умру покойно, хоть тотчас, после своей подписи  нет, неправда: прежде хочу прочитать Вам, Толстым, Тютчеву, Боткину (обещано Бобринским  и им)  пусть бы и Анненков и Тургенев  да, и он, тонкий знаток и ценитель, и еще кое-кто, теперь еще, не могу припомнить кого  (это пока все мечты, надо прежде выполнить)  кружок небольшой, тесный, но избранный, сливки ума и вкуса.  А потом, если все благословят, поднести торжественно Вам, моему литературному пестуну. Но прежде просить умную и добрую С. А. Никитенко взять чадо на свои руки, пересмотреть, водворить внешний порядок  она знает мой уродливый почерк и все мои привычки...

Что это за мечты лезут, да, лезут: фантазия  это своего рода такой паровик, что дай бог только, чтоб котел не лопнул! Вон тут вчера за обедом сидел Здекауер  доктор (а кельнер сначала назвал его Цикауер)  я незнаком с ним, а то бы попросил какого-нибудь calmant [успокоительное средство (фр.)] . А то я своею рассеянностью (то есть сосредоточенностью) похожу немного на сумасшедшего  та на меня глядя  улыбаются, а я просто поглощен теперь вполне передо мной развившейся задачей до самого конца: перспектива вся открылась передо мной до самой будущей могилы Райского, с железным крестом, обвитым тернием. Молчите пока перед всеми о моих откровениях Вам и о рыдаиях тоже: над последними не смейтесь, мне уж и самому совестно их, а первые спрячьте под замок Вашего слова. Бог даст  отопрем под красной  или, точнее, прекрасной  оберткой Вестника и вторую половину. Я еду в Киссинген в воскресенье  и вот что намерен делать: прежде всего заняться тщательно первой полочной, то есть прочесть, просмотреть, переправить, чтобы дать Вам по условию в сентябре. Теперь, кажется, я могу то сделать, потому что знаю, что должно быть во второй половине, и, следовательно, знаю  что оставить, что исключить.

Между тем это немного успокоит раздражение и на время отведет в сторону напор фантазии. А потом примусь и за вторую половину, сдав первую на попечение Ваше и Софьи Александровны.  Принудьте ее, ради бога Вы умеете принуждатья это знаю), взять у Вас хоть рублей 300 из моих будущих денег за ее прошлую и будущую возню с моими тетрадями. Ведь у нее нет ни работы теперь, ни гроша денег  а она молчит и страдает. Можно быть и должно  ревнительницей долга, но зачем же, во имя только абстрактной идеи, быть его жертвой без всякой надобности? Орлеанская девственница прекрасна только тогда, когда она необходима, а без надобности она была бы  Дон Кихот в юбке. Я полагаюсь на Ваше именье, Михаиле Матвеевич, и Вы окажете мне этим истинное благодеяние. Я у ней в долгу как в шелку, во всex отношениях (как и у многих).Дружба ее ко мне это неоплатный долг, о нем я и не говорю. Но он не должен ее лишать права на вознаграждение за труд, а труд не в одной только переписке, а в постоянной возне с тетрадями. Я уже писал ей, что она моя  литературная Агафья Матвеевна (вдова в Обломове; у меня много разных Агафий Матвеевн, каждая по своей части  я ей писал это).

Вам нет возможности и некогда, как и мне самому (если я буду писать 2-ю половину), возиться с тетрадями первой половицы, то есть водворять в них порядок. Да гого никому, кроме ее, и поручить нельзя: никакие писцы, ни чиновники этого не сделают  дело тут не в переписке (переписывать может для печати под ее руководством писецно непременно под ее руководством), а важно то, что она знает местность  и все, решительно все, эго касается до романа. И пусть с этого и начнется ее сотрудничество у Вас: а Вам останется только изредка руководить ее крупными советами, а самому много не беспокоиться и от журнала не отвлекаться. Но только пригласите ее под одним условием, чтобы она за прошлое или будущее  как хочет, но немедленно, вместе с этим предложением, взяла бы 300 рублей, о которых говорю выше, и |-b-| второе условие  чтобы это делалось между Вами так, чтоб Александр Васильевич и ее домашние не знали, что она копается с моими тетрадями. Скажите просто, что переводит что-нибудь для Вас. Вы все это умеете  и я полагаюсь на Вас. Хотя это ее занятие начнется, может быть, с сентября, но деньги она должна взять сейчас-иначе оскорбит меня, и я с великою печалью должен поручить эту работу кому-нибудь другому.

Так и потрудитесь решительно объявить ей и даже я уполномочиваю Вас (как делают дипломаты) прочесть ей эту мою ноту к Вам.

Я не знаю, будет ли двор в Киссинген  и перестал уже этого бояться: боялся я толпы русских, от которых некуда будет деться. В Мариенбаде в 1857 году  я написал много, потому что мало было знакомых, а в следующие годы  очень мало, так много было знакомых. Все люди добрые, внимательные, и внимание свое доказывали тем, что  мешали. Да я и сам увлекаюсь желанием поговорить то с тем, то с другим  и сосредоточенность пропадает. Я даже, может быть, вот что сделаю  полечусь в Киссингене, переправлю и сдам Вам первую половину, а писать вторую уеду куда-нибудь в Швейцарию или иное место, но в уединение  и если найду одного-двух добрых людей, этого и довольно, чтоб не соскучиться и не одичать, поговорить вечером, а утро  писать. Впрочем, еще не знаю, как оно выйдет.

Я думал, думалчего же мне бояться в Киссингене: записаться можно и в сюртуке; я и в Петербурге делал так визиты к важным людям: гуляя в сюртуке (а сверху пальто), притворюсь перед швейцаром, что будто я во фраке, распишусь, да как заяц от крыльца и удеру, чтоб не воротили. И изловчился в этом искусстве. А в Киссингене, может быть, даже придворный этикет и не позволит мне даже и записаться: на это, кажется, нужно иметь известный чин, звание или положение, а у меня этого нет. Стало быть, авось мне можно затеряться в толпе  и оттуда украдкой поглядеть на эту первую русскую женщину, и по месту и по многому другому  как мы с Вами знаем. Вы больше, я мало  потому что Вы позднее меня занимались с Николаем Александровичем... и знаете больше. Сочинение мое, которое Вы теперь знаете не по одним т'олько тетрадям, но и по новой программе, должно носить посвящение (Вы угадываете, конечно, какое)  русским женщинам, стало быть и ей... первой. Но прошу Вас, таите это про себя и никому ни слова: я осмелюсь выставить это посвящение женщинам  только когда готова будет и вторая половина и когда Вы и другие (Толстые, Тютчев, Боткин, князь Вяземский) скажут, что претензия моя оправдывается удовлетворительным исполнением моей идеи, а то  если ничего не выйдет, а я заранее объявлю эту претензию и не сделаю или не доделаю дела  я умру со стыда. Не погубите же меня, мой новый, но более дорогой многих старых друзей друг, и ни слова никому до тех пор.

Вкладываю записочку к В. В. Кистеру в наше письмо (а Вы возьмите труд передать или переслать ему) вот по какой причине: я посылаю зараз три или четыре письма не франкируя (чтобы вернее дошло и чтобы не тащиться мнне за марками на почту, потому что в гостинице я не доверю писем  пожалуй, бросят)  но не франкировать я могу с знакомыми моими, а г. Кистера я видел мельком, я одолжен им, выражаю ему благодарность, да еще и заставляю платить  положим, всего двугривенный  да тут невежливости на 100 рублей.

А если дотащусь до почты (дождь идет), то и отдельно дошлю.

До свидания, до свидания. Пишите мне теперь же в Киссинген  poste restante, скажите о получении письма, а также и о том, все ли Вы так же охотно и радушно расположены к моим тетрадям, эта охота греет меня  и я ей начинаю верить. Не давайте мне остывать.

Всегда Ваш

И. Гончаров.

Мысленно роман дописан весь до конца: ах, если б и не мысленно - и так, как он снится во мне, боже, какое счастие!

Сегодня не могу, а завтра буду писать в Карлсбад к графу Алексею Константиновичу Толстому и к Валуеву  мне нужно писать последнему.