И. А. Гончаров Переписка.

С. А. Никитенко

Bayern, Kissingen, среда, 4/16 июня < 1869 > Barrikaden-Strasse, Haus Budel 

Я получил от Вас одно небольшое письмо, Софья Александровна, в ответ на мои три или летьгре письма  и потом ни строки. А между тем Вы говорите, что письма мои будто бы необходимы Вам: если это так, то, чтоб вызвать эту необходимость, надо иногда и отвечать. Причина Вашего молчания, впрочем, понятна мне: Вам некогда, Вы обременены скучным трудом, который, не принося Вам никакого морального удовлетворения, приносит одно денежное вознаграждение, следовательно труд тяжелый. И Стасюлевич (который теперь здесь) подтвердил, что Вы должны быть очень заняты теперь. Стало быть, от Вас и нельзя ожидать частых и скорых ответов. Но это не лишает меня самого права писать, а писать, то есть говорить с кем-нибудь, кого хорошо знаешь и кому сам известен хорошо, хочется, даже иногда нужно. Вы одна  в целом свете  не только знаете, но и понимаете меня почти вполне (почти  потому что есть кое-что и Вам, отчасти и мне самому, не вполне попятное в моей натуре), поэтому естественно, что мне ни с кем так не необходимо беседовать, как с Вами. Я пробовал было заговаривать о своих внутренних делах с В. Л. Лукьяновой, но она озабочена своей собственной политикой, у ней пapa детей на руках, ей не до меня, и притом она женщина совершенно положительная и практическая, следовательно во многих вопросах не может сделать и сказать ничего, разке пожать плечами.

Я очень приуныл здесь, но с приездом Стасюлевичей у меня стало как-то немного поживее на душе, просто потому, что я с ними в этот год коротко познакомился и у меня с ними нет никаких даже намеков на все те обстоятельства, которые отравили мне жизнь. Кроме того, хотя они очень привязаны друг к другу (особенно она к нему), но между ними нет, как у некоторых других супругов, сосредоточенной и эгоистической замкнутости, так чтобы присутствие третьего, постороннего лица, тяготило их. Напротив, они сами постоянно ищут моего сообщества и никогда мое присутствие ни в чем не мешает им. Я и не употребляю, впрочем, их приязни во зло и не только не надоедаю им собой, но еще постоянно слышу упреки, что чуждаюсь их. Мы вместе обедаем и гуляем  словом, я теперь не один. А то было скучно и жутко.  Я очень рад также видеть и первый сознаться, когда в чем-нибудь ошибусь. Мнительностьэто мой природный и наследственный недуг (мать моя была мнительна)  развилась благодаря моим ближним и всем тем фантасмагорическим обстоятельствам, которыми они окружали и казнили меня много лет, развилась во мне до такой болезненной степени, что я серьезно боюсь иногда за свой рассудок. Теперь пока она часто вводит меня в заблуждение, хотя основания моих заблуждений всегда существуют, но мнительность только преувеличивает их. Вот бы хоть Стасюлевич чуть не злодеем казался мне, а он, по несчастью, одарен значительною дозою тонкости и употребляет ее иногда, где вовсе не нужно. А в том и вся его вина. Мне казалось, что и он в заговоре с разными [Бурениными и другими] сотрудниками нигилистических газет, допуская их беспрепятственно лаять на Обрыв и вообще на нас, стариков: а оказывается, что он сам  souffre-douleur [козел отпущения (фр.)] , жертва их. Делать выбор между сотрудниками, то есть спрашивать, кто какой веры и убеждений, и допускать к участию в статьях только православных  нет возможности, а между тем и прогнать их совсем тоже нет возможности, потому что между ними  есть даровитые и трудолюбивые люди. Стало быть, одно средство: надо смотреть за ними в оба глаза, быть их ценсором, руководителем и бороться на каждом шагу, когда они захотят подпустить в статью чего-нибудь непутного. От этого роль его трудна и шатка. Молодой его родственник  не есть нигилист в дурном смысле этого слова, он даже за это ненавидит моего Марка Волохова и даже отрицает, что будто бы такой есть, но он искренен, честен, горяч и смел в своих убеждениях, притом неумеренно самолюбив. Ему кажется, что он разберет не только Островского, Тургенева, меня, но и самого черта. И вот Стасюлевичу опять задача унимать его от этого самолюбивого многописания  и тут-то ловкость и тонкость небесполезна ему. Но зачем он иногда хочет пустить эту тонкость в ход с Вами или со мною, и притом где вовсе не нужно, я не понимаю. Просто привычка. А тут же рядом у него вдруг неожиданно явится и прямота и добродушие. Кажется, у него слаб характер  вот и все его пороки.

Здесь четвертый день  скверная погода, такая же, какая бывает и в Мариенбаде, и я начинаю жалеть, что не поехал туда. Там воды сильнее и сделали бы в 4 недели то, что здешние воды сделают в шесть.

Впрочем, я жалею вообще, что поехал за границу  и на этот раз меня просто выгнали мои люди. Вы знаете по моим рассказам, что это за зверинец и сколько мне было беспокойства с ними по случаю пьянства старика и глупости старухи. Варвара Лукинична настоятельно посоветовала мне убраться, обещаясь, по дружбе ко мне, помочь им уладить эту свадьбу и найти мне благонадежного, женатого человека. Дай бог!

Я бы не прочь и воротиться после курса вод, вместе с Стасюлевичем, который хочет, после Киссингена, отвезти жену куда-нибудь в Швейцарию или в Париж и приехать 25-го июля в Петербург. Сначала и я располагал пожить с ними где-нибудь, котом в Париже и, наконец, покупаться в море.

Но мне что-то ни лечиться, ни заниматься не хочется, я болен, серьезно  и кажется  неизлечимо болен.

У меня нет спокойствия и едва ли может быть. Я сделал страшное усилие над собой, дописал в прошлом году свою книгу и упал духом и силами, чувствуя, что я весь изранен и что вылечить меня невозможно. Да и самое лечение только тогда возможно, когда во мне улягутся все сомнения и примирятся все недобрые мысли и чувства, а они могут примириться только тогда, когда получатся успокоительные ответы на некоторые вопросы, а ответов на них нет, и я не знаю, откуда их взять.

Наш общий знакомый отец Гавриил все твердил и в прошлом и в нынешнем году: Простите всем, смиритесь, и вам простится. Очень рад, от всей душино кому простить, перед кем и как смириться  скажите толъко, отвечал я,и я первый протяну руки, и во мне не останется ничего злого и недоброго, и дайте мне какую-нибудь гарантию, что ничего подобного не повторитсятся! Он на это никакого ответа не давал, и меня окружала прежняя таинственность, я видел, из некоторых обращаемых на меня взглядов, из доходивших до меня слухов и слов, какие-то зловещие признаки зла и самое зло видел и вижу еще теперь все впереди. Мне кажется, другие больше меня нуждались бы также и в моем прощении, но они о нем не думают и не заботятся, а требуют только от меня. Смирение ведь нужно и для других, меч равно над всеми головами висит  отчего же другие не заботятся о смирении и побуждают к нему меня? Разве они правее меня?

Какая же возможность успокоиться и примириться? Да Вас никто не трогает, никто Вам теперь ничего не говорит, к Вам не пишет, даже не играют сцен из Ваших книг. Так, пока нет, или я не замечаю, но, однако, хвост от прошлого тянется. Например, мне ясно и понятно, что мне, под видом приятеля, постоянно сопутствовал сорокалетний кадет, шутник граф Апраксин, примазывалась иногда барынька О. и супруг ее: все они суетились около меня, подбирая и записывая (как я видел) мои слова и содержание первых моих трех частей, которые я им читал.

Зачем это? Делали это также и другие кое-кто. Зачем?  спрашиваю я, конечно не из любопытства, а от испытываемых мною мук и горя. Для меня отчасти уже обнаружилось, что из всего собранного около меня и из меня материала  передано было много одному писателю, который и сделал из этого материала две карикатуры повести, из которых одну читал мне сам. Тогда я спрашиваю себя и тех, кто знает за что?. Ответа тоже нет. Стало быть, меня считают в чем-то очень виновным и стоящим публичной казни, потому что в этих повестях автор старался намекнуть на меня? Преступление, должно быть, важное, тяжелое: но я таких за собой не знаю и могу только догадываться, что поверили жалобе какой-нибудь госпожи, вроде А. Н. и т. п., или дали веру приговору обо мне какого-нибудь Фукса и тому подобных господ и госпож. Но как же мои судьи (кто взял на себя казнить меня) не узнали прежде, что это за личности, которых посылали узнавать меня и которые чуть не силой вкрадывались ко мне и говорили, что им нужно было говорить для той или другой цели?

Простите, смиритесь!-говорят мнеи о. Гавриил и собственное мое желание. От всей души, повторяю я: но забыть и смириться, наконец успокоиться (на что я, кажется, имею право) можно тогда, когда есть гарантия, что все кончилось, миновалось. Между тем  меня все преследовали именем того писателя (которому была, как сапожнику, заказана пара повестей-карикатур на меня)  намекали, что и он пишет большой роман, а Гр. сообщил мне в двух словах и форму романа, похожую на мой... и т. д. И все эти намеки, задиранья  все это сопровождалось странными взглядами, шептаньем, таинственностью, суетливостью господина и госпожи О., А. и других. А ближние приятели этого писателя, не посвященные в эту интригу, ничего ни о каком большом романе не знали, не слыхали никогда. Если услышите что-нибудь о новом романе Тургенева, дайте мне знать что это такое.

Что же это значит? Стало быть, история не кончилась? шевелится во мне вопрос: стало быть, мне приходилось бы простить за две повести-карикатуры, а большой роман еще впереди?

И что же это за роман? Собственное произведение автора? Но он не может сочинять больших романов: это и он сам говорит, и все знают, и нельзя в себе вдруг создать такое свойство, когда природа отказала в нем! Значит, ему дан какой-нибудь готовый материал.

Мне и приходит в голову, что это или материалы из собранных около меня, или что-нибудь подобное... Теперь я слышу и в газетах читал, что роман этот опять всплывает...

Дай бог, чтоб я ошибался, чтоб это была моя мнительность: но я не виноват в этой мнительности, потому что ей были основательные поводы.

Итак, чтобы примириться с своими сомнениями, мне надо иметь успокоительные ответы на эти вопросы, а ответов нет, как нет и гарантии в том, что меня не казнят более ни тайно, ни публичноследовательно, где же покой и возможно ли выздоровление?

Скажут, что у тебя иногда вырывались (у раздраженного, поневоле или по доверию) сетования и упреки на присвоение другим твоих мыслей, твоей собственности  вот за это кто-то взял на себя решить, что ты виноват, не он, и за это наказать тебя, отдав все ему...

Ну, а подумал ли мой судья о том, что он мог впасть тут в ужасную ошибку и поступить наоборот, тогда что?

Велика беда: что за важность  ну, шутка, больше ничего!скажут мне. Ведь делать-то тебе нечего, вынесешь.

Едва ли, кажется, вынесу все эти сомнения, вопросы, между тем желаю мира и себе и другим, всем и каждому. Но как это сделать, научите, Софья Александровна, и не посетуйте, что я весь дождь, который льет здесь, вылил в это письмо. Да не поленитесь писать: теперь не то, что в прошлом году; тогда я был занят, теперь ничего не делаю  и буду рад Вашему письму, и если некогда  то напишите пять строк.

Четверг.

Дочитал я, наконец, до конца рекомендованный Вами роман г-жи Andre Leo  Mariage scandaleux [Возмутительный брак (фр.)]   ax, какая это посредственность!

Талант у ней маленький, да еще она вздумала идти по следам George Sand! Любовь к мужику  в каком бы выгодном идиллическом или пасторальном свете ни была представлена  всегда будет натяжкой!  Он честен, прямодушен, близок к природе, но ведь есть много таких и не между мужиками, скорее между последними это  исключение!

Я понимаю, что можно иметь каприз, так называемую страсть к такой личности, так как страсть не разбирает чинов и разрядов, хотя и страсть попятится от грубых рук, лопатой раскапывающих навоз: но я понимаю такую страсть как случайность, а ведь эти госпожи хотят возвести это в принцип. И посмотрите, какие фокусы употребляет эта барыня, чтоб как-нибудь оправдать свою натяжку: беспрестанно упоминает, что он моет руки да смотрит в книги  в уста его краса вицы вложила наставительную фразу, что надо учиться и говорить языком получше.

Решила бы дело просто, что вот, мол, барышни обе дошли до того, что им с родителями нечего было есть, не во что было одеться и некуда было носа высунуть и что, весь век в крестьянской среде, одной из них приглянулся красивый мужичок (от которого и другие были в восторге), и она не погнушалась выйти за него замуж. Что ж, может случиться, скажет снисходительный читатель: это не беда, что она выбрала честного крестьянина, когда около нее не было порядочдого человека из круга повыше. Дядя у ней - кулак-помещик, жена его тоже жадная барыня, кузина  кукла, дура-барышня, а жених ее  кроме волокитства, ничего не умеет делать, Пять человек никуда не годных из круга повыше, конечно, не устоят в сравнении с целым селом мужиков, между которыми один нашелся честный. Авторша набрала из порядочного круга пятерых дряней, неразвитых, далеко отстоящих от вершин образования и. воспитания, что же она хотела доказать? Я даже не понимаю.

У ней одно хорошоэто уважение к семейным узам и домашней жизни, а остальное все нестерпимо скучно. За что же это Вы осудили меня читать эту фальшивую идиллию? Для каких-то соображений!  сказали Вы.

Уж не урок ли какой-нибудь хотели дать мне этой книгой: нет, это было бы наивно для Вас, слишком похоже на мою бабушку, с ее книгой.

А вот в больной сестре героини, в Клариссе, я наглел какое-то отдаленное сходство с другой больной, близкой Вам девушкой.

Как бы желал я побеседовать с Вами теперь изустно, погулять здесь где-нибудь: может быть, мне было бы легче. Но я не отчаиваюсь погулять с Вами и в Павловске  вероятно, я скоро ворочусь в Россию.  Мне скучно странствовать  и пели нет, леченье не может идти успешно при моем расположении духа. Обрыва я не читаю и не поправляю, и потому, между прочим, что, кажется, не буду печатать его отдельно. Вообще я очень болен. Прощайте  всегда

Ваш И. Гончаров,

Прилагаемое письмо прошу передать Александру Васильевичу, а Екатерине Александровне передайте мой отдельный, дружеский поклон. Что Саша? занимается ли делом? учится ли?