И. А. Гончаров Переписка.

А. Ф. Писемскому

5 февраля 1875. < Петербург > 

Я получил Вашу пьесу, почтеннейший Алексей Феофилактович  и благодарю за присылку.

При этом не могу не поделиться с Вами впечатлением которое она произвела на меня, тем более что это впечатление идет вразрез всему тому, что о пьесе говорили мне другие. Я только и слышал и слышу каждый день от всех, что пьеса плоха, некоторые говорили даже, что она ниже всякой критики.

Поэтому я вчера с большим предубеждением принялся читать ее, но, к изумлению моему, пьеса подействовала на меня совсем иначе. Она мне показалась умна, жива, искусно задумана и чрезвычайно удачно ведена, как будто вылитая сразу из одного куска металла. И притом очень сценична. Но что в ней лучше всего  это обе героини. Дарьялова и Надя  обе женственны. Это настоящие женщины: очерк горничной Нади  сделан мастерски.

Откуда же, думаю я с удивлением, эти единодушные порицания? Или  неужели я сам так грубо ошибаюсь, что не умею отличить из рук вон слабой пьесы, как ее называют все, от положительно хорошей, как я ее нахожу? Или это от пристрастия к Вам: но у меня его нет  доказательством тому мое невысокое мнение о Ваале.

Кроме героев, в драме живо и искусно начертана карикатура мошеннических акционерных обществ  и особенно удачно введен азиатский элемент, армяне, татары etc., играющие большую роль в торговле от Астрахани до Петербурга.  Все это метит не в бровь, а прямо в глаз  следовательно, с этой стороны  это большая услуга обществуткнуть пальцем в разных Дарьяловых и тому подобный народ!

Кроме того, пьеса нравственна  обнажая грубые понятия о правах и жалкие отношения обоих полов друг к другу в просвещенное время!  Последняя сцена в саду этой новой Травиатыглубоко трогательна, даже без пистолетного выстрела!

И вдруг эта пьеса не нравится, а нравится, например, Sphinx, Сфинкс, играемая на Михайловском театре, где содержание скудно, конец натянут (я ее читал, но не видал на сцене)  и всё бессилие идеи и характеров прикрыто красивым, выработанным языком!

Кажется, я не ошибусь, если предположу причины нерасположения к Вашей пьесе в следующем:

1) Сфера Ваших героев отчасти надоела: это танцклассы или кафе-chantants, где герои  плуты, кокотки, у Вас тут примешались дворники и будочники и т. д.

Но что же делать, если эта сфера с каждым днем все распространяется и захватывает более и более простора и народу? А кокотки? Они положительно господствуют в обществе  и вместе с разными акционерами и концессионерами ворочают машиной почти всей спекулятивной и промышленной деятельности, следовательно большая часть общественной арены, -общественных сил и денег  во власти у них! Зачем же трогать их? Как зачем писателю трогать их? Кому же и трогать и указывать на них, как не сатирику, не комику там, где законы и полиция бессильны?

Ведь они и оне затрогивают все наши интересы, чувства, будят и даже создают гадкие, неестественные страсти и т. д. и т. д.  словом, будоражат все общество!

Вы берете на свою долю то, что сами видите. Пусть другие комики берут то же самое в другой сфере повыше, в классе развитых и опрятных плутов и кокоток  в бархате, шелку, в больших салонах! Suum cuique! [Всякому свое (фр.)]

2) Другая причина злой критики против Просвещенного времениэто противоречие, вкравшееся в характер героини Дарьяловой.

В последнем акте она возбуждает глубокое участие к себе своею женственностию: она там жертва ошибки, она не поняла сама Аматурова и не понята им. Выходит, это она искала не чувственной страсти, а глубокой, сознательной любви, на которой сердце ее могло бы отдохнуть от мерзкой сферы и гадостей ее мужа?

И этим пьесе сообщен в конце глубокий интерес.

Но так ли это? Посмотрите, что делает эта госпожа вначале? Она вешается на шею к Аматурову, целует ему руки, не спускает с него глаз, ревнует его на каждом шагу и в каждом слове и, наконец, разражается (стр.71) монологом, с такими выражениями: Ты бог какой-то для меня! Идол!так что ему становится даже неловко.

За ум, говорит, за твое доброе сердце люблю тебя  (и тут же прибавляет) и за чудные глаза!

В чем эта женщина успела разглядеть его доброе сердцеэто неизвестно, но только ясно одно, что язык этот есть язык половой страсти и что она отнюдь не имела права называть его чувственником, когда вся пьеса до последнего акта наполнена горячечными и страстными излияниями ее ревнивой половой любви.

Сознательная и глубокая любовь, проповедницею которой она является в последней сцене, так не выражается или выражается не так.

Даже первый разговор ее с Аматуровым в начале пьесы, где она добивается от него, за что он ее любит, и как будто обижается ответом, что за ее красоту, очевидно, сочинен, чтоб сделать из нее в конце идеальною непошлою женщиной. Но и эта прелюдия не спасает ее, а только как будто прикрывает искусно ее нервную и раздражительно-чувственную натуру. Даже и в этой сцене она как будто добивается узнать только, одну ли ее и страстно ли он ее любит? Нет, кроме конца, во всей пьесе она является уже готовою кокоткой - если не по принципу, не продажной, то по темпераменту.

Вот это-то противоречие, которое, вероятно, заметит Вам и серьезная, а не фельетонная критика, конечно, и служит оружием против пьесы многочисленным ее порицателям.

Что касается до меня, я радуюсь Вашему успеху и нахожу его вполне заслуженным. Если актеры сумеют сыграть  пьеса очень сценична и будет смотреться с удовольствием.

Дружески кланяюсь Вам и Екатерине Павловне.

Ив. Гончаров,