И. А. Гончаров Переписка.

М. Е. Салтыкову

30 декабря 1876. < Петербург > 

Сами Вы, пожалуйста, не утруждайте себя ответом ко мне, многоуважаемый Михайло Евграфович, а мне позвольте досказать Вам еще два-три слова по поводу созванного Вами типа Иудушки: у меня это очень на сердце лежит  и притом мне теперь почти никогда не приходится говорить об этих вещах  и по старости и потому, что не с кем. Я очень рад, что мое первое письмо не рассердило Вас, чего я крайне боялся. Я, гуляя, занес его сам, чтобы оставить, если не застану Вас дома, но, узнавши, что Вы больны, не решился войти. Мне кажется, что, неся на себе двойное бремя, то есть и Отечественные записки, и свою собственную часть. Вы долго не оправитесь вполне так, как я видел Вас в первый раз по возвращении из-за границы.

Обращаюсь к Иудушке. Вы правы, говоря, что у него должен быть свой Седан, именно Седан  в смысле только конца. Настоящий герой Седана, тоже безутробный, не бросился под пули и штыки (как один из его генералов, кажется Дуэ), когда увидел, что все кончено, а положил шпагу к ногам Вильгельма и закурил папироску. В Вильгельмсхее он катался на коньках и пал только от разрыва мочевого пузыря.

И в Вашего Иудушку упадет молния, попалит в нем все, но на спаленной почве ничего нового, кроме прежнего же, если б он ожил, взойти не может.

Вы, работая над ним, сами, может быть, бессознательно чувствовали объективное величие этого типа, ибо Вы обыкновенно сами бьете но щекам горячо Ваших героев, к нему обращаетесь только с язвительной, чуть непочтительной иронией! Да иначе и нельзя: что можно прибавить, какую дать пощечинувдобавок к ужасающей детали о тарантасе.

Поэтому он и не удавится никогда, как Вы это сами увидите, когда подойдете к концу. Он может видоизмениться во что хотите, то есть делаться псе хуже и хуже: потерять все нажитое, перейти в куриную избу, перенести все унижения и умереть на навозной куче, как выброшенная старая калоша, но внутренне восстатьнет, нет и нет! Катастрофа может его кончить, но сам он на себя руки не поднимет! Разве сопьется  это еще одни возможный, чисто русский выход из петли!

Я следил за одной такой, близко знакомой мне натурой, замкнувшейся в своем углу. Такой же любостяжатель, как Ваш Иудушка, и прелюбодей, не случайный, как Ваш герой, а всецельный и неудержимый. Доведший до отчаяния и оттолкнувший жену, смотревший на своих детей, как на поросят, он только и делал, что отрезывал земельные клочки у мужиков да прохаживался по их женам и дочерям, переводя мужей и отцов, чтоб не мешали, в другие свои дальние деревни. Все от него отступились, и чужие и свои, но он крепко и несмущаемо жил в споем захолустье, и сам мне говорил (я провел два дня случайно в его углу), что на пего очень злобны мужики и дворня  и, пожалуй, не прочь сбыть его, да я им покажу! заключил он.

И показал бы действительно, если б то не поторопились. Месяца через дна после моего визита два оскорбленные им мужа и третий, обиженный отрезком земли, подкарауля его вечером на прогулке, буквально выпотрошили его, то есть разрезали живот а выпустили кишки.

Вот какие Седаны возможны для таких натур!

Ведь нанести себе удар ножом, пустить нулю в лоб это значит все-таки сознать какой-нибудь ужас своего положения, безотрадность падения, значит почувствовать в себе утробунет, в такой натурени силы на это не хватит, ни материалу этого вовсе нет! Один куриный страх мог бы заставить покуситься его на это (как бывает с слабонервными), но и для этого надо иметь избыток соображения  и оп может загнать его только в темный угол, чтобы спрятать голову.

Так я разумею его натуру! Буду ждать с нетерпением появления его особой книгой: мне кажется, это ужо одно поможет читателю выделить его из массы других Ваших чисто субъективных и посвященных быстротекущей злобе дня произведений!

Простите мне мои мнения  и прощайте  до свидания, с повторением просьбы не утруждать себя ответом.

Проданный Вам

И. Гончаров.

Прежде и больше всего желаю Вам скорее выздороветь.В бессоннице, кроме болезни, участвует много и гнусная оттепель.