И. А. Гончаров Переписка.

П. Г. Ганзену

12 марта, 1878. СПб., Моховая, дом 3 

Милостивый государь П... Э...

Ваше письмо ко мне от 21 февраля, полученное мною 10-го марта, исполнено такого любезного внимания и симпатии ко мне, что я не могу отказать себе в удовольствии поблагодарить Вас немедленно, хотя Вы и по приглашаете меня на ответ.

В нем прежде и более всего радует меня Ваше сочувствие к русской литературе вообще и Ваше энергическое стремление сблизить ее с датскою, Вам родною литературою, переводами из одной в другую  и обратно  замечательных произведений. Потом я приятно изумлен скорым и совершенным усвоением Вами себе чужого языка, из которого Вы за семь лет не знали ни одного слова! Теперь Вы пишете на нем, как мы русские, и успели уже перевести так много с датского языка. Судьба, кажется, хорошо устроила, что отвела Вас от сценического искусства и указала другое поприще, где Вы с большим блеском и пользою можете употребить Ваши отличные дарования!

Вы уведомляете меня, что между прочим Вы сделали мне честь, перевели и издали на датском языке и мой роман Обыкнов<енную> историю. Благодарю Вас от всей души за это внимание к моим трудам и за Ваше лестное мнение о них, также и за присланный мне экземпляр перевода, полученный уже по почте, но мне еще не доставленный. Буду беречь его, как дорогой подарок, между моими книгами и сожалею, что не в состоянии читать себя самого на Вашем языке. Но судя по тонкой степени знания русского языка, какую Вы обнаруживаете в письме ко мне, я уверен, что мой оригинал понят и передан Вами на Ваш родной язык, как никто другой не передал бы его на другие языки.

Перевод Обломова, о котором Вы упоминаете, на немецкий язык (Horsky) я не видал, и кажется, лучше будет, если и не увижу совсем  так как в нем, но словам Вашим, много ошибок! Мне кто-то прежде говорил, что он переведен на немецкий язык дурно, а теперь я просто ужасаюсь за участь бедного Обломова перед немецкой публикой, если в нем есть такие же нелепые и комические промахи, какие Вы указываетев переводе Бодеиштетом Лермонтова.

Впрочем, говоря ужасаюсь, я впадаю в гиперболу: я сделаю Вам оригинальное признание, именно, что я сам всего менее занимаюсь участью своих сочинений, особенно в переводах. Я никогда не только не поощрял, но сколько от меня зависело, даже удерживал переводчиков от передачи моих сочинений на иностранные языки. Это происходило  частию, не скажу, от скромности (это была бы претензия), а скорее от  своего рода  застенчивости, от недоверия к себе, а больше, кажется, от того, что все действующие лица в моих сочинениях, нравы, местность, колоритслишком национальные, русские  и от того, казалось мне всегда, они будут мало понятны в чужих странах, мало знакомых, как и Вы справедливо говорите, с русскою жизнию! От того я никогда не интересовался быть известным за границеютолько по имени,

Да и здесь, у себя дома я считаю себя уже отошедшим, прошлым, а не современным писателем,ввиду того как изменилось литературное направленно, вкусу требования и т. д., и потому я не возобновляю издания своих сочинений, хотя их давно, кроме Обрыва, в продаже нет, и даже нет и у меня самого, в моей маленькой библиотеке. Если я найду где-нибудь последнее издание Обыкн<овенной> истории, я долгом сочту доставить его к Вам, но прежде буду покорнейше просить Вас уведомить меня о получении этого письма, чтобы я мог знать, дойдет ли оно верно до Вас, так как Вы мне подробного адреса Вашего не сообщили.

Про предисловие к Обыкновенной истории, прибавленное издателем Вашего перевода без Вашего ведома, как Вы говорите  я скажу, что и я разделяю Ваше неудовольствие, если это предисловие заимствовано, по Вашему предложению, из книги г. Courriere о русской литературе. Я знаю эту книгу: у нас она, конечно, не имеет ровно никакого значения, но во Франции, кажется, она служит авторитетом. Это не критический указатель, не учебник, а какой-то сборник набранных с разных сторон заметок, сметанных на живую нитку и имеющих характер памфлета. Словом, литературного значения книга не имеет  и я бы не обратил на нее ни малейшего внимания, если б автор оценивал там произведения писателей по степени своего критического понимания, а не личность самих писателей. Но он там позволил себе касаться их for interior, их убеждений, внутренних, скрытых мотивов, которые будто бы руководили, например, мною в изображении моих типов; приписывает мне какую-то злобу, мщение, раздражение  и т. п. нелепости!

Не зная меня лично, он, конечно, спросил кого-нибудь и поверил глупому или ложному отзыву, или просто сам выдумал вздор! Между тем  слона, главного не заметил, что в старухе Бабушке (Обрыв), в Обломове, в Райском и двух девушках. Вере и Марфиньке  с любовью выражается все то, что есть хорошего в русском человеке. Не заметил он также, что все три романа  в сущности есть один роман или история или отражение (как угодно) некоторых, последовательных между собою периодов русской жизни, в миниатюре, разумеется, и в доступ ной автору сфере.

Но это все могла бы обнаружить тонкая, проницательная критика, вооруженная выработанным вкусом, тактом и  главное знанием той страны и жизни, где происходит действие. Как же требовать этого от иностранца, когда в настоящее время и у нас самих эстетическая критика отсутствует, за недосугом, отвлекаемая к другим, более важным вопросам и требованиям времени.

Я и но гонюсь, повторяю, ни за какой оценкой, ни за какими похвалами и никакого поношения в литературе не ищу, но, конечно, и не желаю, и не могу желать, чтобы мне приписывали, как этот г. Courriere, убеждения и побуждения, каких у меня но было.

В заключение скажу, что я очень рад Вашему намерению поднести Ваши переводы Вашей высокой соотечественнице: может быть, она благосклонно взглянет на наши труды на ее родном языке.

Извиняюсь, что я дал волю пору  и ответил на Ваше длинное письмо  длиннейшим; это  повторяю, от удовольствия встретить в Вас, в иностранце, сочувствие к русскому слову, к русским людям  между ними и к себе самому.

Еще раз благодарю и прошу принять мой искренний поклон.

Р. S. Перечисляя произведения русских писателей, сделавших на Вас впечатление, например, Достоевского, Островского, вы не упоминаете о сочинениях Графа Льва Толстого (Война и мир, Анна Каренина, и др.), а также и о Записках охотника Тургенева. Если они Вам неизвестны, то позвольте указать Вам на них  как на капитальные произведения: вероятно, Вы познакомитесь с ними! Точно так же и сочинения Графа Алексея Толстого, особенно драматические, из которых Иоанн Грозный и Федор заслуживали бы перевода на датский язык.

И. Гончаров.