И. А. Гончаров Переписка.

П. Г. Ганзену

24 мая 1878. дом 3, Моховая. 

И второе Ваше письмо, от 13-го апреля, многоуважаемый Петр Богданович, я получил с таким же удовольствием, как первое.

Получил я также и Ваш дорогой подарок: красное издание перевода Обыкн<овенной> истории на датский язык, и опять благодарю, и за самый перевод, и за доставление его мне. К сожалению, я могу любоваться этою хорошенькою книгою только, так сказать, платонически, досадуя на познание языка. Среди знакомых своих я еще не нашел никого, знающего датский язык, но может быть, еще найду. Если б не лета мои, я не прочь бы и поучиться по-датски, в чем, конечно, Ваш перевод был бы главным и лучшим моим пособием. Благодарю и за Ваше намерение переводить Обломова на датский язык. Я могу только радоваться, что перерод попал в такие хорошие руки, как Ваши. Владея так хорошо русским языком, с Вашим образованием, литературным вкусом и критикой, Вы, конечно, не только верно и тонко передадите оригинал, но Вашим критическим анализом и объясните отечественной Вашей публике значение иностранного писателя. Много ли найдется переводчиков с такими драгоценными качествами? От этого одного, т. е. от недостатка таких переводчиков, уже нельзя желать видеть свои сочинения переведенными на иностранные языки. Вы сами указали мне на безобразный перевод Обломова на немецкий язык. А французский переводчик сделал еще хуже: он перевел одну только первую часть (где слуга Захар только бранится с Обломовым), напечатал ее и на заглавном листе прибавил подпись Touts droits reserves: т. е. это значит, чтобы никто другой не смел печатать первой части перевода кроме его! Какая наглость! Конечно, никто не станет переводить остальных 3-х частей без первой. Это какой-то франц(узский) нувеллист Charles Poulm: он прошлой весной прислал мне этот печатный перевод, уведомляя меня, что 18 лет тому назад он вместе с товарищем моим Mr De La Fite (псевдоним одного русского, Петра Артамова) писали мне письмо, прося моего позволения (autorisation), что сам он не знает ни слова по-русски, а переводил со слов товарища и других русских, бывших в Париже, что они перевели только одну первую часть, а Артамов вскоре затем умер. Он, не спросись меня, напечатал одну эту часть, с нелепым предисловием  и все это через 18 лет.

Если б все это случилось у нас, в России, я мог бы предположить какую-нибудь интригу, недоброжелательство, но как это случилось за границей  это остается для меня загадкою!

На это наглое заявление я отвечал переводчику, что он не имел права, без моего позволения, печатать одну только первую (притом самую слабую) часть, составляющую пролог или введение романа, а главное, не имел права налагать свое дерзкое veto на перевод другими целого романа, и что если я и дал ипe autorlsation, так это на напечатание перевода всего романа, а не по клочкам и т. д.

В газетах я затем прочитал, что и этот сам Charles Peulin умер, а между тем слышу, что издатель его Didier продолжает издавать одну эту первую часть! Расчет их верен, что я процесса заводить не стану, и они делают, что хотят! Все это какая-то темная для меня история!

К удивлению моему, я прочитал в газетах французских лестные отзывы даже и об этой 1-й части! Все это, повторяю, для меня загадка!

Я распространился об этом случае, чтобы показать, какими неприятными случайностями и обстоятельствами сопровождается иногда передача писателей с одного языка на другой, кроме уже неверности и небрежности самого перевода. (Впрочем, справедливость требует сознаться, что французский) перевод 1-й части сделан очень хорошо: не мудрено, если над ним трудились, по словам переводчика, многие русские.)

Повторяю опять, о чем уже писал Вам, что я никогда не добивался всесветной, европейской известности, считая, что на эту известность надо иметь и обширные, всесветные права, как такие орлы, как Диккенс, Теккерей, Ж. Занд, Гюго и другие. А явиться какой-нибудь мелочью и затереться в океане европейской литература мне никогда не казалось лестным, оттого я и довольствовался тем успехом, какой приобрел у себя дома. Я даже думаю, что не только я и подобные мне, но и такие крупные писатели, как Гоголь, Островский, как исключительно тесно-национальные живописцы быта и нрава русских, почти неизвестных за границею, не могут быть переводимы на чужие языки, без явного ущерба достоинству их сочинений. Ибо, что, вне этих картин и сцен быта, скажет иностранцам нового и яркого самое содержание их сочинений?

Вы упрекаете меня также за то, что я не печатаю вновь своих сочинений. На это скажу, что я не закаивался печатать, и может быть, собравшись с силами, сделаю это, только не знаю, скоро ли. Но признаюсь, если и сделаю, то по необходимости и не совсем охотно. Вы говорите, что, вероятно, холодный прием, сделанный Обрыву, мешает мне повторить издание и что молодые поколения будто потерпят от этого. На это я скажу, что молодые поколения останутся равнодушны к моему появлению: и это еще хорошо, а то, пожалуй, встретят неласково. Не тем они заняты: один требуют от искусства исключительно служения только злобам дня, другие вовсе отворачиваются от искусства, называя это "забавою барства", и стремятся к утилитарным целям и т. д. Есть, конечно, и истинные друзья здравых начал и вкуса и в науке и в искусстве  но в настоящее время они пока составляют меньшинство. И в понятиях об искусстве, взглядах, вкусе произошло много перемен, вызванных новым временем, так что  не один мой Обрыв, по почти все сочинения прежних писателей, не имеющие тенденциозных целей и остающиеся верными художественным идеалам, встречаются холодно, чтоб не сказать больше! Может быть, это естественно, сообразно с духом времени, и так и следует!

В этом смысле я и назвал себя в прошлом письме писателем "отошедшим, прошлым!". Да оно, в сущности, так и есть: всем бывает свой черед и время! Если, на нашей памяти и глазах, сошли со сцепы и с каждым днем теряют значение в новых людях звезды такой величины, как Пушкин, Гоголь, Лермонтов, которых молодые поколения вовсе не читают, хотя могилы их еще не успели зарасти травой, то чего же можем ожидать мы, их последователи и ученики? Если я и имею друзей, то это, конечно, между старыми, а не новыми людьми! Поэтому я и не решаюсь являться опять, чтобы встретить косые взгляды, и может быть, иронические и неласковые отзывы. На старости лет  это нелегко.

Вы пишете мне, что хотите прислать мне рукописные переводы Ваши с датского языка сочинений Ибсена: отчего же рукописные, а не печатные? Из первого письма я уразумел так, что Вы рукописи уже послали к Датскому консулу, Г. Паллизепу, а он их отдал в печать, и я думал, что я прочту их скоро в печати? Переписывать собственно для меня  это слишком для Вас обременительно  и потому, не лучше ли подождать, когда Вы их напечатаете? И где они будут напечатаны? Прямо ли отдельной книгой или сначала публика познакомится с ними в толстом ежемесячном журнале, например, Вестнике Европы или Отеч<ественных> записках, как это обыкновенно у нас делается, как с русскими, так и с переводными замечательными сочинениями.

Примите мой искренний поклон и пожелания Вам всевозможных успехов во всех Ваших делах и предприятиях.

И. Гончаров.

Моховая, 3.

Я искал везде экземпляра Обыкн<овенной> истории последнего издания для Вас  и, к сожалению, не нашел: впрочем, Вы пишете, что переводили с 4-го издания, а это, кажется, и есть последнее. Если у Вас нет Обрыва, я с удовольствием пришлю его Вам, когда получу Ваш ответ. А теперь пока  прилагаю при этом свою карточку  и паки и паки благодарю Вас за внимание ко мне и к моим сочинениям.