И. А. Гончаров Переписка.

Л. Н. Толстому

Усть-Нарва. Гунгебург. 2 августа 1887. 

Добрый, милый, глубокоуважаемый граф Лев Николаевич.

Меня несказанно порадовало Ваше письмо, достигшее сюда рикошетом, через Петербург, откуда мне его прислали.

Я счастлив тем, что наши взаимные добрые воспоминания не вытравлены из нас обоих всепожирающим временем, а таились под горяченькой золой и не остыли. Благодарю Вас душевно и сердечно.

А. Ф. Кони (который еще не уехал, по скоро уедет отсюда) сказал Нам правду о том, что я не пишу, а начиркал весной в четырнадцать дней три-четыре эскиза отдал издателю иллюстрированного журнала Нива для помещения в январь.

Я пришлю Вам Нивутолько прошу, даже умоляю, не читать эти эскизы поодиночке, а подождать когда выйдут все три и тогда прочитать их вместе. А они выйдут в течение января в трех номерах. Их будет три: четвертый, вовсе негодный, я выброшу за борт. Я вовсе не затем пришлю их Вам, чтоб услаждать Вас чтением, на что никак не уповаю, хотя Кони и еще два-три сведущих человека, которым я читал их, и хвалят, даже превозносят, но я сам уже старый воробей и надежный, верный оценщик, даже эксперт, и на свой счет не обольщаюсь.

Я желаю только, чтобы Вы обратили внимание на маленькое предисловие, которое я им предпосылаю.

Из этого предисловия Вы ясно, сразу, усмотрите, почему я никак не мог бы, обладая даже таким талантом, как Ваш, идти вслед за Вами работать в тот рудник, куда Вы меня так ласково зовете, говоря, что если б я захотел, то мог бы написать и для этого читателя, то есть для обширного круга читателей, явившихся к Вам на смену прежних.

Я немного впал было в недоумение. У Вас с некоторых пор явилось два новых круга читателей: один круг  это вся Европа, или весь заграничный мир; другой  это простой русский народ. Которому из них Вы приписываете более широкий и разнообразный взгляд? Тому ли, который верною, беспристрастною критикою умел взвесить и оценить все Ваши достоинства как художника и как мыслителя (за границею), или народному кругу, на котором надо чертить радиус плугом?!

Вспоминая Ваши последние произведенияЧем люди живут, Два старика и Три старца, также и Власть тьмы, я окончательно остановился на последнем мнении и полагаю, что Вы в письме Вашем говорите о нем, то есть о круге читателей из народа. Эти Ваши вещи проникнуты глубокой любовью к нему и учат любить ближнего. Их и не простой народ прочтет сквозь слезы: так прочел их я  и точно так же прочли их, как я видел, женщины а дети. Между теми и другими, то есть женщинами и детьми, и в высшем кругу много простого народа. Такие любовью писанные страницы есть лучшая, живая и практическая проповедь и толкование главное евангельской заповеди.

Власть тьмысильное произведение: художественную сторону ею ценят немногие, тонко развитые люди, большинство же читателей не понимают, многие даже отвращаются, как от напитанной слишком сильным спиртом склянки. Они не выносят крепкого духа. Я высоко ценю эту вещь. Как смотрит на это народ  вовсе не знаю и не умею решить.

Вы правыэто надо делить. Но я не могу: не потому только, что у меня нет Вашего таланта, по у меня нет и других Ваших сил: простоты, смелости или отваги, а может быть, и Вашей любви к народу. Вы унесли смолоду все это далеко от городских куч в Ваше уединение, в народную толпу. А я весь уже разбросан, растаскан, так сказать, по клочкам и только разве сохранил некоторые дорогие принципы и убеждения, сторонясь, и то к старости, от толпы, от шума и гама. Теперь я уже умирающий понемногу, никуда не годный старик, да еще с бородой, к которой Вы не можете привыкнуть. Я могу в этом немного поквитаться с Вами: мне тоже трудно представить Вас себе  не в артиллерийском мундире. Как, однако, давно мы расстались!

Вашего милого семнадцатилетнего юношу сына обнимите от моего имени за его симпатию к моим скромным литературным чадам. Это трогает меня. Да еще он хотел просветить Вас на мой счет: каков! Это он вздумал открывать глаза  кому: Льву Толстому на Гончарова! Скажи-ка он эти вслух  его бы газеты заклевали. Отважен же он: но батюшке пошел.

Вы подарили меня дорогими словами: что будто я могу иметь большое влияние на Вашу писательскую деятельность. Понять это буквально было бы дерзновенно с моей стороны; и я понимаю это так: Тургенев, Григорович, наконец и я, выступили прежде Вас; Бы, конечно, читали нас и, сидя в Севастопольских бастионах, думали: Вот они пишут, кто во что горазд, дай-ка и я попробую. И попробовали, а потом приехали и Петербург, посмотрели на нас, послушали - и принялись: и вон где нас все оставили, далеко позади!

То есть мы, и том числе, пожалуй, и я, заразили Bас охотой, пробудили и желание в Вас, а с ними и силу львину. В этом смысле, может быть, и я подталкивал Вас.

Обнимаю Вас мысленно от всей души и благодарю, благодарю, благодарю.

Искренно преданный

И. Гончаров.

Р. S. Вы правы: писать надо для народа  так, как Вы пишете: но многие ли это могут? Мне, однако, жаль, если Вы этому писанию пожертвуете и другим, то есть образованным кругом читателей. Ведь и Вы сами пожалели бы, если б Микель-Анджело бросил строить храм и стал бы только строить крестьянские избы, которые могли бы строить и другие. Пожалели бы Вы также, если б Диккенс писал только свои Святочные рассказы, бросив писать великие картины жизни для всех.

Если захотите порадовать меня, старика, еще Вашей дружеской беседой, то до 20-го августа я еще пробуду здесь, а потом вернусь к себе, в Моховую, 3.